Мама-Вселенная

Спасибо, что иногда позволяешь забываться.
Спасибо, что никогда не позволяешь забывать.

Vesperae

(19.08.2016)

Самый простой пирог - это шарлотка. Я могу рассказать ее рецепт даже проснувшись с абсентного похмелья после пятидневного стоунер-фестиваля: 3 яйца, 3 столовых ложки сахара, 3 столовых ложки муки и 3 яблока. Любовь к несложным рецептам мне привила мама, которая никогда не считает нужным подолгу простаивать у плиты во имя культа еды. И сегодня, в день ее рождения, я готовлю шарлотку. Даже если мы находимся в разных городах, я всегда пеку этот легкий и вкусный бисквит с яблоками. Миксеру больше лет, чем мне, и он - единственное, что удалось купить родителям, когда на сонный советский быт свалились девяностые с их дефолтом. Он содрогается и ревет, как самолет, но несмотря на солидный возраст, прекрасно справляется со своей задачей и взбивает яйца с сахаром в плотную пену. Теперь нужно просеять муку, нарезать яблоки и добавить корицу. Делая эти нехитрые процедуры, я чувствую приступ небывалой легкости и ловкости в руках. Каждый ингредиент как будто сам знает, как и в какой момент следует вступить в игру, и мне нужно лишь немного помочь ему в этом. Может быть, это небесное вдохновение - ведь сегодня Яблочный Спас и у православных в корзинках с самого утра лоснятся яблоки и благоухают букетики полевых цветов. А может быть, это летний вечер, его тепло и благостная тишина, помогают моей кулинарной алхимии. Закат расцвечивает небо в сочные алые и оранжевые тона, и мне на мгновение кажется, что сейчас снова май, что холодная осень не придет и счетчик времен года внезапно повернется вспять. От нахлынувшего светлого чувства мне тоже хочется носить свои сокровища в плетеной корзинке, стоять под сумрачными церковными сводами и верить. Запах корицы заполняет кухню, солнце сверкает в окнах (не менее величественно, чем на куполах!), а я надеваю свое любимое клетчатое платье и повторяю про себя самую искреннюю молитву: "Command me to be well..." Пожалуй, сегодня я верю в то, что она будет услышана.

Современный пригородный поезд плавно набирал скорость и кондиционеры добросовестно нагоняли прохладный воздух в вагон, больше напоминающий салон самолета, чем электричку. Приятный интерьер и количество отдыхающих настолько способствовали праздной курортной атмосфере, что даже местные с вожделением поглядывали на мерцающее за окном море. Я оторвалась от книги по поэтике акмеизма и посмотрела на электронное табло. +32 за бортом, мне осталось еще две станции - на ближайшие полчаса ничего нового.  Поезд, тем временем, подъезжал к центральному вокзалу и народ потихоньку толпился у выхода. К разрозненной кучке расслабленных отдыхающих и чуть менее расслабленных местных примкнула женщина, которая сразу привлекла мое внимание. Спортивные штаны из серой плащевой ткани, невнятная толстовка цвета хаки, шлепанцы на размер больше - все чистое и опрятное, но слишком отдающее неблагополучием. Былая смоль коротко стриженных волнистых волос смешана с серебром. На восковом лице с красивыми тонкими чертами - мучительный разлад телесной формы и духовного содержания. Женщина была сумасшедшей.  Она быстро шла по вагону и, тревожно оглядываясь, остановилась у выхода. Следом за ней шла полная девушка в коротком цветастом платье. Легкомысленная длина юбки и босоножки в несколько тонких ремешков делали ее ноги еще более громоздкими. 

- Никто тебя не преследует, мама - раздраженно проговорила девушка, вероятно, заучившая эту мантру наизусть - сейчас ты выйдешь.

Мама посмотрела на дочь и во всей ее осанке отразилось колебание - поверить ли? Но, кажется, поверила и уставилась - видящим, но не способным оценить взглядом, - на эстакады и новостройки, раскинувшиеся вокруг вокзала. Она негромко рассказывала воображаемому другу о том, что ее никто не обижает, о том, что у нее будет платье и о том, что она сначала поедет в красном вагоне, а потом в зеленом. Я закрыла глаза и слушала ее. Не содержание ее речей, но то, как она их произносила. Она говорила нараспев, хорошим грудным голосом: "сначала в красном, потом зеленом..." Ее интонация не была интонацией сумасшедшего - так плавно и ритмично разговаривают только хорошие чтецы. Казалось, еще чуть-чуть и слова ее встанут в рифму, выстроятся в стихотворную форму и, отряхнувшись от тяжелой бессвязности, обретут смысл.

И я подумала, что она могла бы читать мандельштамовское 

Дано мне тело — что мне делать с ним

Таким единым и таким моим?

и восхищаться простотой и совершенством этих слов. Но она ехала, не соображая куда, и всего лишь хотела убежать от преследователей.  

Поезд прибыл на вокзал. Смущенная дочь и толпа повлекли женщину к выходу, а я ехала дальше и читала о поэтике акмеизма, пока механический голос бодро и прозаично объявлял: "Boarding of the train has ended; the train is about to set off. The next station is..."

Моя любовь – непослушный ребенок, периодически доводящий свою мамочку до слез. Каждый раз, когда она нашкодит, я ставлю ее в угол. На месяц, на год, на два. И она стоит там, терзается презрением разочарованного родителя, что-то шепчет, размазывает слезы по щекам. Я изредка поглядываю на нее, и обузданная, наказанная, она кажется мне безобидной и даже незаслуженно изгнанной. Но я напускаю на себя строгость и гоню от себя внезапное сожаление: если ее выпустить, она снова будет беситься, непременно что-нибудь разобьет и тогда... тогда все повторится, и мне в очередной раз придется посадить ее под арест.

Всхлипывая все реже, она успокаивается. Тихо сидит в уголке своей комнаты, не смея меня беспокоить. А потом… клеит мне нелепые крылья из воска и перьев – вот, держи, мама, только не сердись на меня. И я смягчаюсь. Я снова прощаю ее и позволяю ей играть, мазать лицо и зеркало моей помадой, танцевать на кровати. И сама танцую вместе с ней. И мне так хорошо, что она со мной – моя плоть и кровь, мое лучшее творение. Следя за ее гипнотизирующими жестами, я забываюсь и думаю: "Боги, как же я могла держать тебя взаперти все это время?!" 

Пусть она бьет и ломает все, что угодно. Стоя в углу, разве научишься этим волшебным танцам?

Flashback

(5 a.m. confessions)

После того, как я выиграла бесплатный Campari Orange (причем, не просто так, а в сложнейшей викторине по случаю дня бухгалтера!), кальян выдохся, а хитовый трек Лободы заиграл в пятый раз, мы посадили Алину на такси и остались вдвоем.

Сегодня по классике

Июльская гроза

Так приближается удар

За сладким, из-за ширмы лени,

Во всеоружьи мутных чар

Довольства и оцепененья.

Стоит на мёртвой точке час

Не оттого ль, что он намечен,

Что желчь моя не разлилась,

Что у меня на месте печень?

Не отсыхает ли язык

У лип, не липнут листья к нёбу ль

В часы, как в лагере грозы

Полнеба топчется поодаль?

И слышно: гам ученья там,

Глухой, лиловый, отдалённый.

И жарко белым облакам

Грудиться, строясь в батальоны.

Весь лагерь мрака на виду

И, мрак глазами пожирая,

В чаду стоят плетни. В чаду –

Телеги, кадки и сараи.

Как плат белы, забыли грызть

Подсолнухи, забыли сплюнуть,

Их всех поработила высь,

На них дохнувшая, как юность.

        _________

Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

По лестнице. И на крыльцо.

Ступень, ступень, ступень. – Повязку!

У всех пяти зеркал лицо

Грозы, с себя сорвавшей маску.

Борис Пастернак, 1915

Robustfest IV

Наконец-то появилось время написать пару строк о Robustfest'е, о котором я просто не могу умолчать. Предпоследняя апрельская неделя была настолько дьявольски загруженной, что мне даже было некогда предвкушать сие великое действо. Но так вышло, что к заветных выходным я как-то легко разделалась со всеми вопросами и, не испытывая никаких угрызений совести по поводу несделанного, с легким сердцем отправилась в MonteRay Live Stage.

a kick in the head to kill the hollow

Я всегда чувствую себя странно и дико, когда нахожу в чем-либо диссонанс между формой и содержанием. И это чувство неправильности происходящего, переходящее в жуткую потребность все исправить и расставить по местам, начинает ходить по всем моим записям кривым беспокойным росчерком. По форме эта ночь должна быть идеальной - мягкое сумрачное небо, сочная зелень (хоть какая-то польза от холодного воздуха!), расцветающие  во тьме ирисы, призывающие бежать домой за акварелью, праздность и расслабленность всеобщего субботнего настроения. Сегодня мне, после долгих четырех лет войны с днями, когда было практически невозможно подняться с кровати, наконец-то удалось соскочить с обезболивающих - чем не момент для триумфа? Хотя я по привычке продолжаю гневить Вселенную своим недоверием, перебирая пальцами пластинку с таблетками в кармане - ибо так спокойнее - пройдет время и не оставит ничего от этой тревожной готовности к боли и уязвимости. Радость, новый торжественный ход во всесильность!.. Но содержание отстает от безупречной, торжествующей формы, моя глубинная обесточивающая печаль по-прежнему здесь, и я медлю: все жду от нее какого-то изящного разрешения, пытаюсь приукрасить и обратить в феерию, как парижская чернь - голову принцессы де Ламбаль. Как же не похожа эта печаль, это томительное ощущение проволоки, долго и туго натягивающейся где-то внутри, на мгновенное эйфорическое освобождение от физических страданий! Она отупляет и оставляет в недоумении, и я, продолжая идти и играть с пластинкой, думаю: порвется ли проволока сама и нужно ли верить этому "вот-вот" предчувствию, стоит ли ждать освободительную эпифанию? Вероятно, нет - ведь вялотекущих озарений не существует. Но я все же позволяю ноющей грусти натягиваться и наматываться внутри меня и жду, когда смогу объяснить себе жажду потрясений посреди позднеапрельской успокоительной тишины. Разгадка этой жажды будет равна моменту, когда жизненно важные таблетки полетят в мусорный бак.

В последнее время я все чаще думаю о том, что обменяла бы парочку своих немногочисленных способностей на одно умение не обострять, не относиться к происходящему с неудобоваримой тяжеловесностью. Возможно, будущая версия меня сейчас смеется, глядя на это все безобразие сквозь пространственно-временной провал. И правильно делает. Моя глупая склонность придавать всему слишком много значения, моя гиперответственность, доходящая до мученических надломов, мешают мне смеяться вместе с ней. Я начинаю много думать, много беспокоиться, просыпаться среди ночи от тревожных снов. Порывистые движения, круги под глазами - вот я и легкая добыча сложных переживаний. 

Но, боги, я ведь знаю и говорю себе, что, при всей видимой сложности, они не стоят ничего - почему же тогда так штормит? 

Апрель - это дом, который всегда оставался со мной, когда ничего и никого не было, и когда все дышало мертвой непоправимостью утрат. В его мимолетном, но нерушимо-вечном пристанище достаточно и того, что есть, но я бы оставила еще меньше. Топить ожоги и ссадины в мягком анестетическом воздухе - уже роскошь. Я окидываю свои владения жадным взглядом - временный властитель на только что завоеванных землях, которые к утру будут принадлежать шуму, спешке, несуразному дневному циклу. Сейчас это мое царство, и ночной холодок на радостях норовит залезть под одежду, точно нетерпеливый любовник, губы саднит от его же шероховатых ветреных поцелуев, а звезды мерцают особенно церемониально и празднично. Такая ночь - единственное божество перед которым не стыдно преклонить колени и просить, просить горячо и самозабвенно, как просят об истинном чуде. О чем? О воздухе, пахнущем нагретыми за день деревьями, фиалками и сбрызнутой дождем свежестью. Об окнах, светящихся тусклым алым жаром догорающего костра штор и люстр. И - до экстатического изнеможения - о том, чтобы можно было стянуть тяжелую горечь с сердца таким же легким рывком, каким стягивают душный шарф с шеи.