Прогулка

(описание одного сна)

...Плывем, значит, с ним на его лодке. Ну, то есть, на катерке. Все вокруг синее. Солнце светит, вокруг на воде золотистые отблески. Видимость -- прекрасная! Берег точно картинка на лакированной шкатулочке. На лице моем тень от шляпы -- я ее не вижу, но чувствую. А шляпа у меня -- вернее сказать, панама -- панама у меня самая что ни на есть морская: белая в мелкую черную полоску. Натуральное х/б, сейчас таких не купишь. Плывем, разговариваем о всяком. Рулевой там, у себя тоже что-то бормочет. Копченый, как ставрида. Аж до оранжевой желтизны. Аж противно. Да я, впрочем, не смотрю на него, смотрю на море, синеву, белый корпус яхты. Ну, то есть, катерка...
Так вот, разговариваем о всяком и тут на меня какой-то сумрак накатил. Вроде как тень от панамы, только больше, как облачко.
-- Что у тебя в трюме? -- спрашиваю.
-- Так, ничего -- улыбается.
Но я-то знаю, я чувствую, над чем сижу. У него там припрятано нечестное. Может, грязное золото. Может, деньги в крови. Он такой -- спрячет где-то гадость и лелеет, таскается с ней везде. Ему ведь и не ценность ее важна, а факт, что это его гадость. Иной человек запачкается, но сразу поспешит отмыться или сбагрить эту дрянь. А этот -- нет, этот дрянь свою любит. И возит вот так с собой, ото всех прячет. Такая контрабанда получается. А почему я с ним на одном катере оказалась? Так потому что на меня не действует. Вроде как репеллент у меня. Катаюсь, раз уж катают...
Тут копченый рулевой передает ему бинокль и говорит:
-- Шум какой-то.
А я сижу и не волнуюсь. Ну мало ли -- береговая охрана, спасатели.  

Тут он подбегает, и нервно так:
-- П-плывем в открытое море
Сразу понимаю, в чем дело.

-- Да не, плывем к берегу, ты же со мной, тебе ничего не будет! -- говорю.
Он что-то начинает объяснять, но вдруг мотор как заревел, как заработал на полную силу. Он махнул рукой -- и давай рулевому свое тараторить. Начинаю злиться.

-- Ну тогда высади меня где-нибудь на берегу!

И тут мы резко заворачиваем и моя панама, моя прекрасная панама падает в море.

-- Моя панама! Панама в воде! Мне панаму надо подобрать!!
-- Да некогда!!! -- кричит он мне -- Бежим!
И в открытое море так, что аж вода вспенилась. Полдень, солнце палит -- как на сковородке. Ничего не видно -- только бредовая белесая гладь. И берег удаляется, удаляется, удаляется...
Ну а я, естественно, в бешенстве!

-- Высади меня уже!.. -- ору ему сквозь рев мотора -- ВЫСАДИ И КАТИСЬ К ХУЯМ!!!

Высадил. Под ж/д мостом, на пляже "Русалочка", там, где море смыкается с рекой. Можно сказать, возле дома. Высадил -- и уревел на своей чертовой лодке. Даже не знаю: долго ли они его там искали?.. 

Да впрочем и неважно. Искали, значит, нашли. Он-то всегда был дураком и сейчас дурак. Дурак и контрабандист.

Моя любовь – непослушный ребенок, периодически доводящий свою мамочку до слез. Каждый раз, когда она нашкодит, я ставлю ее в угол. На месяц, на год, на два. И она стоит там, терзается презрением разочарованного родителя, что-то шепчет, размазывает слезы по щекам. Я изредка поглядываю на нее, и обузданная, наказанная, она кажется мне безобидной и даже незаслуженно изгнанной. Но я напускаю на себя строгость и гоню от себя внезапное сожаление: если ее выпустить, она снова будет беситься, непременно что-нибудь разобьет и тогда... тогда все повторится, и мне в очередной раз придется посадить ее под арест.

Всхлипывая все реже, она успокаивается. Тихо сидит в уголке своей комнаты, не смея меня беспокоить. А потом… клеит мне нелепые крылья из воска и перьев – вот, держи, мама, только не сердись на меня. И я смягчаюсь. Я снова прощаю ее и позволяю ей играть, мазать лицо и зеркало моей помадой, танцевать на кровати. И сама танцую вместе с ней. И мне так хорошо, что она со мной – моя плоть и кровь, мое лучшее творение. Следя за ее гипнотизирующими жестами, я забываюсь и думаю: "Боги, как же я могла держать тебя взаперти все это время?!" 

Пусть она бьет и ломает все, что угодно. Стоя в углу, разве научишься этим волшебным танцам?

Flashback

(5 a.m. confessions)

После того, как я выиграла бесплатный Campari Orange (причем, не просто так, а в сложнейшей викторине по случаю дня бухгалтера!), кальян выдохся, а хитовый трек Лободы заиграл в пятый раз, мы посадили Алину на такси и остались вдвоем.

Afterparty

Я сижу в ванне, обхватив колени, мои волосы заколоты, как у натурщицы, готовой принять нужную художнику позу. Я могу видеть себя со стороны. От горячей воды ванная заполняется паром, кажется, еще чуть-чуть и у меня получится снять кожу, которая теснила и мешала дышать все это время. Моя одежда лежит темной грудой в углу. Я различаю в ней гипюр платья, кружево белья - моя совершенная черная броня. Теперь из всей защитной амуниции на мне только красный лак, делающий ногти похожими на маленькие маковые лепестки. 

Я чувствую себя очень уставшей. Каждое человеческое слово ударяет меня, сотрясая мою защиту и почти проникая вглубь, к уязвимой сердцевине. Я не могу остановить эти удары, лишь улыбаюсь, чтобы не скривиться от напряжения. Они расшатывают хрупкий надломанный баланс, отбивают по кусочку от моей выдержки, оставляют на ней свои отметины. Я осторожно погружаюсь в воду, и мне хочется смыть с себя все - чужие жалобы, сплетни, надежды и страхи. Мне хочется смыть смех и громкую музыку, взгляды и прикосновения, дым и блестки… Обнулить и выдраить каждую клетку, чтобы осталось только незаполненное пространство.

Я хочу запустить мою систему регенерации. Я знаю, я чувствую как, но восстановление, точно умелый хирург, требует стерильности. Да, мне нужна стерильность. Мне нужен беззвучный режим и место, где не опасно быть абсолютно чистым.

Я растягиваюсь в ванне, и у меня в голове пульсирует навязчивая мысль - на гору, туда, где заканчивается лес и начинается альпика. На арены цирков, где в роли зрителей только голые вершины. Чтобы полуденная жара прогревала травы, чтобы ледниковая вода обжигала губы, когда пьешь прямо из ручья, чтобы внезапно набегающие облака прятали в своей обволакивающей прохладе. 

Я окунаюсь в воду с головой и на долю секунды представляю желанную картину. Вынырнув и вдохнув мокрый распаренный воздух, я окидываю взглядом ванную и снова вижу свое платье в углу. Снова представляю себя в нем и думаю, что я чертовски хороша. Я откидываюсь на бортик ванны и улыбаюсь триумфальной улыбкой победителя. Пусть они теперь навострят свои жала - им все равно не забраться внутрь. 

Корни семьи, ветки метро

Если бы юный Миша Никитский не увлекался парусным спортом, не влюбился в синюю гладь моря и не переехал бы в едва освоенные субтропики своей огромной страны, я бы, наверное, была здесь коренным жителем, имела бы старомосковский говор с его протяжными гласными и не ощущала бы лихорадящую живость южной крови. Когда начинаешь отслеживать свои истоки, сослагательное наклонение неизбежно пролазит в мысли. А в местах, где могла бы развиться альтернативная история, бесконечные "что если…" начинают попросту штурмовать воображение.

Есть города, с которыми с первых секунд ощущаешь духовное родство, связь из прошлых жизней. Они становятся понятными настолько, что не нужно даже читать путеводители. А есть города, которые "родственны" по факту, но остаются непостижимыми на практике. Москву сложно поймать за хвост – стихийность и неуловимость ее облика просто не дают привыкнуть, обжиться. То она щедро угощает, то опаивает ядом, то благосклонно улыбается, то грубит и грозится выплюнуть. Она не диктует, не дает подсказок и рекомендаций. Она только предлагает – бери, сколько сможешь унести, но свои трофеи выбирай сам.

Какое чувство не покидает в этом городе, так это чувство инородности, песчинковости. Оно усиливается, когда едешь в метро, смотришь на его паукообразную схему и внезапно осознаешь, сколько же вокруг людей. У каждого из них своя траектория и каждому нет до тебя дела. Никто не разглядывает ни твою внешность, ни личность, и ты сам поневоле впадаешь в это равнодушие – равнодушие, постигающее частицу, которая случайно попала в другую галактику. Но это чувство не угнетает, а наоборот, воодушевляет – в какой бы пространственно-временной точке  ты не оказался, она всегда будет отправной.

От Красной площади до глухих спальных районов Москва – бесконечный множащийся фрактал, распадающийся на фрагменты, увлекающий все глубже и глубже. В каждой подворотенке, в каждом тусклом оконце всегда можно отыскать что-то еще, следующую матрешку, которая тоже прячет в себе секрет. И так – пока не органы чувств не насытятся и не перестанут воспринимать.

А когда взбаламученные впечатления улягутся, она выстроится в голове причудливым калейдоскопным узором, смешивая все стеклышки настолько мастерски, что отвести взгляд уже не получится.

Урожай

Я привыкла пить ее большими глотками в угоду своей жажде, не разбирая ревности и безумия. Так в горах, выбравшись к ручью, начинаешь  хлебать ледяную воду, потому что кажется, что все мало, мало, мало!.. 

Теперь нет источников, некуда спешить и нечего утолять.

Теперь я прочувствовала ее полностью.

Она словно терпкий экзотический фрукт во рту. Мякоть лопается, разделяется на отдельные волокна, позволяя ощутить вкус каждым рецептором.

Любовь.

Не симпатия, не привязанность и не жертвенность. Состояние, которое приходит, как внезапная боль в грудной клетке. Застает врасплох и, пока не отпустит, не дает ни вдохнуть, ни пошевелиться.

Вместо того, чтобы сбить ее спазмолитиком, я начинаю прислушиваться к ней, пытаться понять ее природу и характер. Так знакомятся с новым сожителем.

Нет никаких спазмолитиков.

И поэтому я ее испытываю.

Любовь.

К налившимся кистям винограда, к тени раскидистых инжиров, к запаху нагретых листьев помидоров на грядках, к соляным крупицам в дредах, к цветам мяты и к солнечному свету, который кажется особенно желтым на лепестках рудбекий. 

К ремешку босоножек, который изящно обхватывает ногу, делая ее похожей на вожделенный объект для фотографа из Vogue. К сочной влажности воздуха, к отпечаткам гальки на животе, к черному песку на пальцах. К мерцающему морю. 

К августовскому закату в ветвях деревьев.

И к моменту, когда он падет в руки, как вызревший плод.

Orchard. Взросление.

Детство смотрит на все сквозь увеличительное стекло. Лето кажется бесконечно длинным, поход во двор на соседней улице - дерзкой вылазкой, а взрослая жизнь - огромным чужим садом. Глядишь сквозь щелку в заборе и видишь изумрудного цвета траву, букашек всех мастей, причудливые изгибы древесных стволов. И, кажется, что нет места более интересного и таинственного. Сколько приключений можно пережить в том саду! Но забор - неприступная крепость, маленькие ручки-ножки недостаточно длинные и крепкие, чтобы на него залезть. Так и ходишь мимо, заглядывая в неизведанную зеленую страну, втайне мечтая, что однажды все-таки удастся туда попасть и вдоволь наиграться. 

Идут дни, месяцы, годы. Вот уже и взрослые книги на полке, первые джинсы, купленные на свои деньги, презервативы в кармане, ничего не запрещающие родители, осознанные устремления и привязанности. Время не кажется таким уж бесконечным, наоборот, - попробуй угнаться! А сад теперь не больше, чем просто сад: деревья в поблекшей известке, трава, давно не видевшая газонокосилки, брошенные грабли. Ты уже можешь в два счета перемахнуть через тот самый забор - и вот она, детская мечта,  у твоих ног, нетронутая и абсолютно доступная. Отряхиваешься, оглядываешься, переводишь дух... Тихо. Дрозд копошится под старой сгорбившейся яблоней. Солнечные блики настолько неподвижны, что кажутся нарисованными. И почему тебя так тянуло сюда?..

Langues et lettres

(по случаю профессионального праздника)

I. Моя дипломная руководительница всегда говорила, что филология – занятие для богатых. И была права, ибо филолог зарабатывает хорошо только если он:  

а) Джоан Роулинг

б) работает не по специальности.

II. Когда Уроборос истощается и начинает со злости и голода жрать собственный хвост, когда горят здания и рушится привычный уклад  жизни, умение определить стихотворный размер ценится не больше, чем летнее платье в мороз. 

III. Изучать филологию – все равно что находиться в анатомическом театре. Рассекаешь шелушащийся постмодернизм, а там – крепкие кости мифов, мышцы прозы, нервные волокна поэзии. И неисчислимое количество вен, артерий, капилляров – живая, пульсирующая кровеносная система языка, несущая жизнь во все клетки этого словесного организма.  

IV. Филолог получает не практические навыки выживания в мире, но своего рода лицензию на его препарирование.

А значит, он имеет право:

- говорить по-латыни, как медик

- налаживать межкультурные коммуникации, как дипломат

- рассуждать о мере наказания за проступки, как юрист

- отслеживать причинно-следственные связи, как детектив

- давать советы в запутанных жизненных ситуациях, как психолог

- видеть будущее, как пророк

- материться, как сантехник Пушкин

И, без робости и отвращения, смотреть в испещренное словами лицо действительности.

Весна.

Пряный воздух заходит глубоко в легкие и щекочет каждый капилляр, заставляя все внутри трепетать от безудержной эйфории. Конечности, привыкшие к холодному оцепенению, прогреваются и тяжелеют. Тело становится вялым и неповоротливым в противовес вакханальному настроению.

И с этим надо как-то ходить, жить.

Сознанию приходится закрыться на карантин, чтобы справиться с диссонансом.

Тогда-то и появляется ощущение, что ты - Фаэтон, который с веселой отвагой взобрался на колесницу отца и не смог ею управлять. Кони несутся, а ты не в силах ни направить, ни умерить их бег. И не решишься отпустить поводья - ведь разве можно позволить себе упасть, когда уже оторвался от земли?

Люди и события проносятся где-то там, хорошо различимые, но неподвластные контролю.

Страшно смотреть вниз. Как вернуться туда прежним? И как удержать баланс на грани между сладким триумфом и мучительной беспомощностью?

Вздрагиваешь, теряешь равновесие и падаешь, но не в мифический Эридан, а на прозаичный асфальт. Чувствуешь разбитые колени, поднимаешься, смеешься вытираешь пыльное пятно на джинсах саднящей ладонью.

Сыну греческого бога повезло меньше. 

Но ты - ты можешь ухмыльнуться, засунуть руки в карманы и, прихрамывая, идти дальше.

И шептать про себя заклятие, превращающее всех в мальчишек, угнавших родительскую машину, в полубогов и амазонок, сорванцов и разрушителей:

Весна.

#nowplaying delusion

О, я уже узнаю эти состояния - ни с чем не сравнимый жар радостного помешательства, ничем не стесняемый поток вдохновения! Они не вызваны привычным роем мыслей, которые случайно складываясь в более-менее удачные комбинации, принуждают брать ручку в руки - нет, природа этих порывов совсем другая. Она кроется во внутреннем пламени. Загнанное глубоко внутрь эго, это пламя дремлет до первого электрического разряда, до первого сейсмического толчка. Но стоит ему только пробудиться, и уже ничто не может его остановить. Его языки вспыхивают внезапно и яростно, как протуберанцы на Солнце, и нет им покоя! Они прорываются далеко за пределы моей Солнечной системы, жгут и плавят все на своем пути.

Мои ладони в саже, мои мысли в ожогах. Все мои слова, опаленные этим безумным огнем, взмывают вверх, как искры костра - яркие, неуловимые лепестки. И они - это самое ценное, что остается после пожара.

И поэтому я до онемения повторяю: "Гори!.."

My gloomy friend

Набухшие от дождя тучи расплывались по небу пятнами Роршаха. Я уже почти закончил их разглядывать и думал, что в этом году ничего не произойдет. Но он пришел. 

Я не помнил его имени и никак не мог запомнить, как он выглядит. Он приходил каждый год в одно и то же время и помогал мне дописывать последнюю главу. А потом на рассвете уходил, а я нес законченную рукопись издателю и ложился в психиатрическую лечебницу на месяц. Это продолжалось целых 15 лет. 

Вообще я никогда не просил его о помощи. Но странное дело – ни алкоголь, ни наркотики, ни искусственно созданные эмоции и впечатления не давали такого эффекта, как визит моего ночного гостя.

В этот раз я улыбнулся ему, как старому другу, вернувшемуся из долгого путешествия. Он улыбнулся мне в ответ. Рукопись лежала на столе – ровно 300 листов, исписанных неровным, похожим на кардиограмму, почерком. Он сел в мое любимое старое кресло и начал читать. Тонкие белые пальцы почти сливались с бумагой.

Закончив читать, он уступил мне мое рабочее место, а сам стал диктовать эпилог, неспешно прохаживаясь по комнате.

Я очень хотел покончить с главным героем книги. Это могло бы помочь мне избавиться от сумасшествия, которое одолевало меня после выхода очередного романа. Эпилоги, которые он мне диктовал, занимали всего несколько страниц, но каким изможденным и подавленным я себя чувствовал после того, как он уходил! Я уже был готов отказаться от славы и денег в обмен на душевный покой. И мне почти удалось довести героя до самоубийства – я придумал для него такое великолепное психическое расстройство, добавил отчаяния и одиночества, поместил его в невыносимые условия. Ему оставалось только осуществить мой замысел, но… В последний момент он увел моего героя от смерти. Оставил мне жажду продолжения истории. И самое страшное, что жажда эта была сильнее любой усталости. 

Как обычно, я заметил, что за окном посветлело, только когда дописал последнее предложение.

Уходя, он повернулся ко мне и спросил: 

– Подумай, чем бы ты... – тут я встретился с ним глазами и похолодел, потому что впервые за 15 лет заметил, что они точно такие же, как и мои – чем бы ты занимался, если бы этого твоего сумасшествия не было?

И исчез в темноте дверного проема.

Уже через месяц я чувствовал себя абсолютно бодрым и здоровым и начал работу над новым романом.

Спасибо группе The Curse Of Wendigo за песню-вдохновение.

Go grab your bag I'll bring the gun

Listen or download AFI End Transmission for free on Prostopleer

Куда мы ехали? Я не знал. Она никогда не говорила, куда мы едем. Но мне было все равно - дорога так заманчиво убегала вперед, поражая разнообразием трав по обочинам. Много дней пути, много ночей без сна - все это слегка притупляло мои ощущения и вгоняло в некий транс. Она была за рулем, а я мысленно пытался собрать все обломки своего существования в один горизонт событий. Жизнь до нее. Жизнь с ней. И, возможно, после нее, если она, поддавшись импульсу, исчезнет так же, как появилась.

Ах да. О ней. 

До нее я лежал на матрасе посреди своей пустой квартиры и плевал в потолок от скуки. А она пришла и перевернула все. Просто ошиблась дверью в нужный момент и забрела в мой унылый угол одиночки. Это случай. А в мире нет ничего более предсказуемого, чем случай. Я ждал ее, потому что некому было сказать мне, что дороги на самом деле открыты. Я ждал и она появилась. 

Демон с индийских панно. Движущая сила и разрушение. Мне нужен был генератор безумных идей. Ей нужен был соучастник. Мы нашлись и пришлись друг другу по вкусу. 

Мне кажется, что с ней я увидел все города мира, хотя объездили мы от силы десяток. Мы шагали по каждому из них в ногу. Она - своей легкой походкой танцующего Шивы, оставляя за собой дымящиеся следы. Я - уверенным шагом сообщника, не оставляя следов вообще. 

Мы были напарниками во всем - в авантюрах, в развлечениях, в сексе. Возможно, это было похоже на отношения. Но отношения - это когда люди определенным образом относятся друг к другу. Мы же не относились, мы просто были заодно. Слаженно работающий механизм без лишних сантиментов. Я был бензином, она была мотором. Мои нерастраченные силы, умноженные на ее неиссякаемую изобретательность, приносили катастрофы окружающим и довольные ухмылки нам. Мы угоняли, грабили, взрывали и убегали. Прятались на дне, а потом опять взбирались на самое острие событий. 

Я помню ее разной - в черной маске с оружием в руках, одетой в ванне, раздетой тоже, со зловещими синяками недосыпания под глазами, в сногсшибательном коктейльном платье, спящей, пьяной и даже плачущей над какой-то дерьмовой мелодрамой... 

Я так и не знал, какого цвета ее глаза - голубого или леденисто-серого, или вообще зеленого. Но это было неважно. Мы жили практически все время в темноте, а в темноте они начинали сиять, как звезды. Ее волосы меняли цвет чуть реже, чем хамелеон в естественной среде обитания. Ее, на первый взгляд, тонкие и хрупкие ноги выдерживали гонки даже со смертью. Она умела делать и делать вид. 

А я позволял ей делать мою жизнь. Потому что это у нее получалось лучше всего.

Мы ехали, пока машина не свернула с дороги и не уперлась в морской прибой. Пляж был абсолютно дикий, пустой и темный. Огни ближайшего города, маячившие где-то впереди, казались такими же далекими, как звезды. 

- У нас что, кончился бензин? - спросил я. Мои мысли, встревоженные внезапной остановкой, вспорхнули, как воробьи с куста.

- Нет. Я хочу море - прозвучал ответ. 

Я не удивился. Она приучила меня думать, что мир принадлежит нам, и мысль о том, что мы можем позволить себе море была такой же обыденностью, как и периодически заканчивающееся топливо. 

Мы вылезли из машины. Она сняла свои любимые убитые кеды и, не подкатывая джинсов, забрела в воду по колено. Я подумал, что весь Мировой океан со всеми его чертовыми впадинами был бы ей по колено. Я снял свои ботинки и последовал ее примеру. Вода была прохладная и упругая, после нее в ногах появлялась приятная легкость. Хорошо, что ей захотелось на пляж. 

В последнее время я все чаще думал о том, что будет со мной, если она исчезнет. Пытался представить себя в очередной пустой квартире. Пусть даже дорогой. Пусть даже с деньгами. Что бы я делал с ними один? Я уже не мог обходиться без постоянных авантюр и движения. Она сделала меня таким по образу и подобию своему и сама ни за что не согласилась бы на размеренное однообразное существование. Ее стиль - вытеснять настоящее будущим без остановки. Я жил ее биоритмами. 

А может быть, она когда-нибудь избавится от меня. Пустит мне пулю в лоб и отбросит в сторону, как ненужную игрушку.

Я жил ее биоритмами, но не доверял ей ни на секунду. 

У меня всегда была возможность уйти от нее, но я убеждал себя в том, что нужен ей, что она не сможет творить свои великие безумства без моей помощи. На самом деле это я без нее не мог, а она без меня - могла. И у меня не было силы воли, чтобы разорвать этот круг. Потому что я знал, что она без меня может. И, наверное, может намного больше, чем со мной.

Мы лежали на берегу, упираясь лопатками в гальку. 

- Зачем ты все это делаешь? - спросила она. О, она прекрасно знает, зачем я все это делаю. И пользуется этим. 

- А разве я могу по-другому? - подыграл я.

- Если захочешь, будет по-другому. Хочешь вернуться к нормальной жизни?
Как будто не догадывается, что она и есть моя нормальная жизнь.

- Не к чему возвращаться.
Мне нравилось подыгрывать ей.

- Неважно, как мы живем, правда? Главное, что нас двое - сказала она почти равнодушно, как будто не слыша мои ответы.
И тут же торопливо добавила:
- Здорово на море.
Мы молчали.
Хотя было темно, я уловил на ее лице то, чего раньше никогда не видел - нечто похожее на смятение. Но она быстро прогнала это. 

Как-то странно и неестественно прозвучало это "нас двое" на фоне шелестящего прибоя. Как будто мы пара подростков, решивших сбежать из дома. Я был удивлен. Это так не похоже на нее - принимать во внимание кого-то, кроме себя.  

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. Об нее и раньше можно было сломать глаза. Но этой ночью особенно.

Что-то в ее взгляде говорило: "Если тебе все надоест, и ты захочешь купить дом и завести детей, я соглашусь даже на роль обывательской жены". Она никогда не произнесла бы эти слова вслух. Но в этом и не было надобности.  

Я понял, что нужен ей так же, как и она мне. В любом варианте развития событий. 

Слаженно работающий механизм без лишних сантиментов.

И хотя нас могли подслушать только камни, я наклонился почти к самому ее уху и, стараясь, чтобы мой шепот звучал как можно более заговорщицки, сказал: 

- Давай взорвем этот городишко к чертям. 

Да, это было похоже на отношения. Но отношения - это когда люди определенным образом относятся друг к другу. Мы же не относились, мы просто были заодно. Слишком заодно.

"Quid Agis?" - спрашиваю пустую улицу, в то время как температура под 38 ввинчивает в висок раскаленные шурупы. Только когда осенние сумерки скатываются на этот дрянной городишко, я говорю себе "Все отлично" и продолжаю идти. В посиневших от вечера бетонных коробках с яркими прямоугольниками окон есть что-то завораживающее, раздражающее глаза и воображение. За каждым окном, как в библиотечной картотеке, прячется своя история. У кого-то целые десятитомники с метафорами и драматическими кульминациями, у кого-то – скромные и лаконичные папки с надписью «Личное дело». У кого-то висят дорогие люстры, у кого-то – простые лампочки, растущие прямо из побеленного потолка. Интересно, в какой потолок приятнее уставиться посреди бессонной ночи? Люди в этих своих окнах, в сущности, ничем не отличаются от насекомых, застрявших и застывших в янтаре. Желтые, коричневые, красноватые, зеленые блики ламп и занавесок двоятся, смешиваются, отвлекают внимание даже от звезд. Но что звезды? Звезды долговечны, а здесь нажал на выключатель – и все, нет янтарного прямоугольника. Нет уже твоей истории. Мы автоматически сливаемся с вечерним полумраком, выйдя за пределы душного подъезда. Здесь каждый – кто-то и все – никто. Маскируешься под окружающий тебя октябрь, не выдавая себя даже тлеющей сигаретой.Так как твои дела, прохожий?