Flashback

(5 a.m. confessions)

После того, как я выиграла бесплатный Campari Orange (причем, не просто так, а в сложнейшей викторине по случаю дня бухгалтера!), кальян выдохся, а хитовый трек Лободы заиграл в пятый раз, мы посадили Алину на такси и остались вдвоем.

Сегодня по классике

Июльская гроза

Так приближается удар

За сладким, из-за ширмы лени,

Во всеоружьи мутных чар

Довольства и оцепененья.

Стоит на мёртвой точке час

Не оттого ль, что он намечен,

Что желчь моя не разлилась,

Что у меня на месте печень?

Не отсыхает ли язык

У лип, не липнут листья к нёбу ль

В часы, как в лагере грозы

Полнеба топчется поодаль?

И слышно: гам ученья там,

Глухой, лиловый, отдалённый.

И жарко белым облакам

Грудиться, строясь в батальоны.

Весь лагерь мрака на виду

И, мрак глазами пожирая,

В чаду стоят плетни. В чаду –

Телеги, кадки и сараи.

Как плат белы, забыли грызть

Подсолнухи, забыли сплюнуть,

Их всех поработила высь,

На них дохнувшая, как юность.

        _________

Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

По лестнице. И на крыльцо.

Ступень, ступень, ступень. – Повязку!

У всех пяти зеркал лицо

Грозы, с себя сорвавшей маску.

Борис Пастернак, 1915

Robustfest IV

Наконец-то появилось время написать пару строк о Robustfest'е, о котором я просто не могу умолчать. Предпоследняя апрельская неделя была настолько дьявольски загруженной, что мне даже было некогда предвкушать сие великое действо. Но так вышло, что к заветных выходным я как-то легко разделалась со всеми вопросами и, не испытывая никаких угрызений совести по поводу несделанного, с легким сердцем отправилась в MonteRay Live Stage.

a kick in the head to kill the hollow

Я всегда чувствую себя странно и дико, когда нахожу в чем-либо диссонанс между формой и содержанием. И это чувство неправильности происходящего, переходящее в жуткую потребность все исправить и расставить по местам, начинает ходить по всем моим записям кривым беспокойным росчерком. По форме эта ночь должна быть идеальной - мягкое сумрачное небо, сочная зелень (хоть какая-то польза от холодного воздуха!), расцветающие  во тьме ирисы, призывающие бежать домой за акварелью, праздность и расслабленность всеобщего субботнего настроения. Сегодня мне, после долгих четырех лет войны с днями, когда было практически невозможно подняться с кровати, наконец-то удалось соскочить с обезболивающих - чем не момент для триумфа? Хотя я по привычке продолжаю гневить Вселенную своим недоверием, перебирая пальцами пластинку с таблетками в кармане - ибо так спокойнее - пройдет время и не оставит ничего от этой тревожной готовности к боли и уязвимости. Радость, новый торжественный ход во всесильность!.. Но содержание отстает от безупречной, торжествующей формы, моя глубинная обесточивающая печаль по-прежнему здесь, и я медлю: все жду от нее какого-то изящного разрешения, пытаюсь приукрасить и обратить в феерию, как парижская чернь - голову принцессы де Ламбаль. Как же не похожа эта печаль, это томительное ощущение проволоки, долго и туго натягивающейся где-то внутри, на мгновенное эйфорическое освобождение от физических страданий! Она отупляет и оставляет в недоумении, и я, продолжая идти и играть с пластинкой, думаю: порвется ли проволока сама и нужно ли верить этому "вот-вот" предчувствию, стоит ли ждать освободительную эпифанию? Вероятно, нет - ведь вялотекущих озарений не существует. Но я все же позволяю ноющей грусти натягиваться и наматываться внутри меня и жду, когда смогу объяснить себе жажду потрясений посреди позднеапрельской успокоительной тишины. Разгадка этой жажды будет равна моменту, когда жизненно важные таблетки полетят в мусорный бак.

В последнее время я все чаще думаю о том, что обменяла бы парочку своих немногочисленных способностей на одно умение не обострять, не относиться к происходящему с неудобоваримой тяжеловесностью. Возможно, будущая версия меня сейчас смеется, глядя на это все безобразие сквозь пространственно-временной провал. И правильно делает. Моя глупая склонность придавать всему слишком много значения, моя гиперответственность, доходящая до мученических надломов, мешают мне смеяться вместе с ней. Я начинаю много думать, много беспокоиться, просыпаться среди ночи от тревожных снов. Порывистые движения, круги под глазами - вот я и легкая добыча сложных переживаний. 

Но, боги, я ведь знаю и говорю себе, что, при всей видимой сложности, они не стоят ничего - почему же тогда так штормит? 

Апрель - это дом, который всегда оставался со мной, когда ничего и никого не было, и когда все дышало мертвой непоправимостью утрат. В его мимолетном, но нерушимо-вечном пристанище достаточно и того, что есть, но я бы оставила еще меньше. Топить ожоги и ссадины в мягком анестетическом воздухе - уже роскошь. Я окидываю свои владения жадным взглядом - временный властитель на только что завоеванных землях, которые к утру будут принадлежать шуму, спешке, несуразному дневному циклу. Сейчас это мое царство, и ночной холодок на радостях норовит залезть под одежду, точно нетерпеливый любовник, губы саднит от его же шероховатых ветреных поцелуев, а звезды мерцают особенно церемониально и празднично. Такая ночь - единственное божество перед которым не стыдно преклонить колени и просить, просить горячо и самозабвенно, как просят об истинном чуде. О чем? О воздухе, пахнущем нагретыми за день деревьями, фиалками и сбрызнутой дождем свежестью. Об окнах, светящихся тусклым алым жаром догорающего костра штор и люстр. И - до экстатического изнеможения - о том, чтобы можно было стянуть тяжелую горечь с сердца таким же легким рывком, каким стягивают душный шарф с шеи.

Man vs. Doubt: Ultimate Survivial

Говорят, если сомневаться больше 9 секунд, то лучше и не делать вовсе, потому что посыл для действия уже "отравлен". 10 секунд это еще ладно, а если привык сомневаться постоянно, травя каждое начинание длительными терзаниями?
По сути, сомнения - такая же вязкая деструктивная ловушка, как и страхи. А порой они даже более вредоносны, чем страхи. Потому что если боишься, можно бояться и делать или бояться и не делать - все зависит только от способности к сопротивлению и пересиливанию себя. Сомнения же начисто парализуют или делают предпринятые шаги настолько скованными нерешительностью, что они не дают никаких результатов. Страхи легче достать, потому что они - очевидная помеха, подлежащая искоренению. А сомнения прячутся за благородной маской раздумий, за логикой, за попыткой просчитать следующий шаг, за страдальчески-привлекательной дилеммой Гамлета в конце концов. Сомнениям нельзя предъявить прямое обвинение, потому что им всегда находится какие-нибудь оправдания - риски, препятствия, мнимая сложность осуществления. И самый крошечный, вскормленный этими оправданиями, червячок способен прогрызть зияющий тоннель и провалить в него все планы и усилия. Более того, нет такого врача, который мог бы достать паразита - только сам человек способен отследить и остановить все поползновения. И когда включаешься в эту слежку и охоту, борьба с сомнениями начинает походить на выживание в джунглях. Вот ты один среди глухого амазонского леса, а у тебя нет ни телефона, ни рации - никаких способов позвать на помощь. Есть только мачете да, может быть, фляга и дождевик в рюкзаке. Некому подсказать, в какой стороне цивилизация, а в какой - лежбище аллигаторов, поэтому надо делать единственное, что можешь - идти в неизвестность и, расчищая путь, рубить направо и налево всю эту гадкую поросль, все эти лианы и колючки с их червями и сколопендрами. И так - без колебаний полагаясь то на интуицию, то на знания, то на чистую удачу - пока импровизированная просека не приведет к определенному результату. 

Мир, даже без видимой грязи по колено и ядовитых тварей за шиворотом, - те еще джунгли, заставляющие быть выносливым и решительным. И как знать, может быть, чистка ума от сомнений - вещь не менее нужная, чем компас и спрей от москитов?..

Пробуждение весны

Мое любимое, никогда не устану его постить во всех блогах и соцсетях.

Вчера мой кот взглянул на календарь
И хвост трубою поднял моментально,
Потом подрал на лестницу как встарь,
И завопил тепло и вакханально:
"Весенний брак, гражданский брак
Спешите, кошки, на чердак!"

И кактус мой – о, чудо из чудес!
Залитый чаем и кофейной гущей,
Как новый Лазарь, взял да и воскрес
И с каждым днём прёт из земли всё пуще.
Зелёный шум... Я поражён,
"Как много дум наводит он!"

Уже с панелей слипшуюся грязь,
Ругаясь, скалывают дворники лихие,
Уже ко мне зашёл сегодня "князь",
Взял тёплый шарф и лыжи беговые...
"Весна, весна! – пою, как бард,
Несите зимний хлам в ломбард".

Сияет солнышко. Ей-богу, ничего!
Весенняя лазурь спугнула дым и копоть.
Мороз уже не щиплет никого,
Но многим нечего, как и зимою, лопать...
Деревья ждут... Гниёт вода,
И пьяных больше, чем всегда.

Создатель мой! Спасибо за весну!
Я думал, что она не возвратится,
Но... дай сбежать в лесную тишину
От злобы дня, холеры и столицы!
Весенний ветер за дверьми...
В кого б влюбиться, чёрт возьми?

Саша Черный, 1909

Ante Lucem

Люблю последний зимний месяц - короткий, воздушный, наполовину весенний трикстер-февраль. Однажды я писала, что в самом его имени есть что-то отдающее надломом. И ведь правда, звучат все "надломные" звуки в шумной февральской уборке: треск льда, скрип открывающихся деревянных окон, хруст разгибающегося после неподвижности сустава. Услышав их понимаешь: зимний кусок года уже до отказа наполнился снегом и тьмой, набух, отяжелел и вот-вот отвалится. 

Февраль - это поворот на светлую сторону, выход из глубины на поверхность. Природа еще толком не проснулась, но к ней уже тянет - и не спрятаться, а вылезти и с шумом вдохнуть. Ветер совсем другой по текстуре и на вкус. Кажется, все твое существо оживает, начинает течь и циркулировать, как сок в глубине березы. Начинает хотеться нового и непременно самого свежего: зелени и воды, движения и порыва, мест, слов, песен. 

Февраль - молниеносное осознание пробуждения, ударяющее в голову за секунду до того, как зрачок встретится со светом.

Местность, куда, как мышь, быстрый свой бег стремишь.

(#lategram)

О моей криофобии ходят легенды, но никто не знает, что очень редко, наверное, раз в году мне все-таки хочется холода, чистого и натурального, не зараженного городской лихорадкой. Видимо, в ритуальных крещенских прыжках в прорубь что-то есть, и мое longing for cold – это своего рода длинный прыжок в снежное море очищения и ясности. 

В последний январский понедельник город накрыло белым тюлем – снег обволакивает улицы и площади, оседает на лобовых стеклах, воротниках и ресницах. Работники в оранжевых жилетках сметают его в подобие замызганных терриконов и посыпают тротуары солью. А я смотрю на закутанный в белое покрывало фонтан в ботаническом саду. Здесь, вместо вычищенных дорожек, всюду высятся сугробы по колено. У меня замерзли ноги, пока я ждала троллейбус, и мне начинает казаться, что сейчас я врасту в эти сугробы и навечно застыну под боком у выстриженных кустов. В полумраке стеклянной пирамиды видны силуэты экзотических растений, которые даже не подозревают, как холодно на улице, и тянутся вверх, к свету, как будто растут на своей жаркой родине. Если я не согреюсь, можно будет зайти к ним, в оранжерею – там всегда тепло и воздух переполнен влагой. Но пока я сворачиваю в буковый лес, точнее в его маленький образец. Здесь нет посетителей – ни школьников с санками, ни прогуливающихся пенсионеров, ни родителей с колясками – только ряды стройных сизых стволов. Кое-где на ветках остались пожелтевшие листья, не сорванные осенним ветром. Снежные крупицы ударяются о них, нарушая мягкую зимнюю тишину едва слышным шорохом. За белым маревом не видно конца леса и можно представить, что он тянется вдаль на километры. Снег очень глубокий, и чем дальше я иду, тем больше согреваются ноги, прокладывая импровизированную тропинку. Так, сквозь сугробы и буковые колонны я выхожу к обрыву. Днепр густо посыпан сахарной пудрой, а мой берег спрятан за жемчужно-серой мглой. Эта мгла скрашивает и оглушает все – очертания города, шум трассы, движения и суету. Но нет более спокойного места, чем этот заснеженный сад, и он снова уводит меня вглубь, мимо магнолий и сирени, прямо к сумрачным башням разлапистых елей. В хвойном лесу еще тише и спокойнее, чем в буковом. Вообще хвойные – идеальные спутники зимы. Когда вокруг пусто и холодно, среди них уютно, как в спальне с задернутыми шторами. Закрыв глаза я с наслаждением думаю о том, что скоро на смену сонному спокойствию придет совсем другое, шумное и пьянящее время. И поэтому – как хорошо, что сейчас тихо и свежо, что снег просачивается сквозь плотные еловые лапы и ложится в их тени выстиранными до хруста простынями. Каждая веточка сейчас смотрит свои самые сладкие сны, а я брожу по темно-зеленому лабиринту и улыбаюсь в самой сладкой из реальностей.