Ante Lucem

Люблю последний зимний месяц - короткий, воздушный, наполовину весенний трикстер-февраль. Однажды я писала, что в самом его имени есть что-то отдающее надломом. И ведь правда, звучат все "надломные" звуки в шумной февральской уборке: треск льда, скрип открывающихся деревянных окон, хруст разгибающегося после неподвижности сустава. Услышав их понимаешь: зимний кусок года уже до отказа наполнился снегом и тьмой, набух, отяжелел и вот-вот отвалится. 

Февраль - это поворот на светлую сторону, выход из глубины на поверхность. Природа еще толком не проснулась, но к ней уже тянет - и не спрятаться, а вылезти и с шумом вдохнуть. Ветер совсем другой по текстуре и на вкус. Кажется, все твое существо оживает, начинает течь и циркулировать, как сок в глубине березы. Начинает хотеться нового и непременно самого свежего: зелени и воды, движения и порыва, мест, слов, песен. 

Февраль - молниеносное осознание пробуждения, ударяющее в голову за секунду до того, как зрачок встретится со светом.

Местность, куда, как мышь, быстрый свой бег стремишь.

(#lategram)

О моей криофобии ходят легенды, но никто не знает, что очень редко, наверное, раз в году мне все-таки хочется холода, чистого и натурального, не зараженного городской лихорадкой. Видимо, в ритуальных крещенских прыжках в прорубь что-то есть, и мое longing for cold – это своего рода длинный прыжок в снежное море очищения и ясности. 

В последний январский понедельник город накрыло белым тюлем – снег обволакивает улицы и площади, оседает на лобовых стеклах, воротниках и ресницах. Работники в оранжевых жилетках сметают его в подобие замызганных терриконов и посыпают тротуары солью. А я смотрю на закутанный в белое покрывало фонтан в ботаническом саду. Здесь, вместо вычищенных дорожек, всюду высятся сугробы по колено. У меня замерзли ноги, пока я ждала троллейбус, и мне начинает казаться, что сейчас я врасту в эти сугробы и навечно застыну под боком у выстриженных кустов. В полумраке стеклянной пирамиды видны силуэты экзотических растений, которые даже не подозревают, как холодно на улице, и тянутся вверх, к свету, как будто растут на своей жаркой родине. Если я не согреюсь, можно будет зайти к ним, в оранжерею – там всегда тепло и воздух переполнен влагой. Но пока я сворачиваю в буковый лес, точнее в его маленький образец. Здесь нет посетителей – ни школьников с санками, ни прогуливающихся пенсионеров, ни родителей с колясками – только ряды стройных сизых стволов. Кое-где на ветках остались пожелтевшие листья, не сорванные осенним ветром. Снежные крупицы ударяются о них, нарушая мягкую зимнюю тишину едва слышным шорохом. За белым маревом не видно конца леса и можно представить, что он тянется вдаль на километры. Снег очень глубокий, и чем дальше я иду, тем больше согреваются ноги, прокладывая импровизированную тропинку. Так, сквозь сугробы и буковые колонны я выхожу к обрыву. Днепр густо посыпан сахарной пудрой, а мой берег спрятан за жемчужно-серой мглой. Эта мгла скрашивает и оглушает все – очертания города, шум трассы, движения и суету. Но нет более спокойного места, чем этот заснеженный сад, и он снова уводит меня вглубь, мимо магнолий и сирени, прямо к сумрачным башням разлапистых елей. В хвойном лесу еще тише и спокойнее, чем в буковом. Вообще хвойные – идеальные спутники зимы. Когда вокруг пусто и холодно, среди них уютно, как в спальне с задернутыми шторами. Закрыв глаза я с наслаждением думаю о том, что скоро на смену сонному спокойствию придет совсем другое, шумное и пьянящее время. И поэтому – как хорошо, что сейчас тихо и свежо, что снег просачивается сквозь плотные еловые лапы и ложится в их тени выстиранными до хруста простынями. Каждая веточка сейчас смотрит свои самые сладкие сны, а я брожу по темно-зеленому лабиринту и улыбаюсь в самой сладкой из реальностей.

Взаимность нужна не только в любви. Нет, даже не так - в любви она вовсе и не нужна. Гораздо более ценной она становится, когда приходит время оборвать связи. Взаимное желание распада и понимание его необходимости - это значит расстаться  без истерик и попыток выяснить, кто в чем виноват. Это значит единогласно решить, что уже сказано и сделано достаточно и что добавить больше нечего. О такой взаимности я могла только мечтать, когда ты говорил, что никуда меня не отпустишь и что я без тебя ничто. Забыл уже? Могу напомнить, в деталях.
Ну да ладно, мексиканские страсти таки утихают по мере выхода из возраста с пометкой "teen". Утихает и мой гнев - я хоть и злопамятная, но великодушная. И вообще, кто не прощает, тот лох и неудачник. Но как же это утомительно, что теперь, когда на твои извинения я в самых дружелюбных тонах говорю, что давно не обижаюсь и не требую никаких сатисфакций; когда я уже было поверила, что спустя столько времени мое решение о расхождении путей встретило взрослое и осознанное понимание, ты начинаешь цепляться за мою лояльность и искать в ней что-то большее. На что ты надеешься сегодня, в январе 2016 года? Думаешь, я буду за компанию предаваться воспоминаниям? Или что общение со мной будет воодушевлять тебя точно так же, как и 5 лет назад? А может, что между нами снова вспыхнут какие-нибудь теплые чувства? Нет? Тогда ты просто надеешься найти в прошлом лекарство от неприятного настоящего. Что ж, попробуй. Мне несложно выкроить два или даже три часа, встретиться с тобой за кофе и развернуто ответить на дежурное "как дела?". Но ты же понимаешь, что меня 20-летней уже не существует?

Body Superlative

Каждый из нас – владелец самой масштабной и самой удивительной корпорации: своего тела. Как это иногда бывает с наследниками миллионеров, полноценное ощущение ответственности приходит не сразу. И вот, на 20 году жизни ты понимаешь, что не умеешь дышать (ага, я не преувеличиваю), напрягать отдельные мышцы, держа расслабленными другие, прислушиваться к боли, а не заглатывать ее таблетками, различать, когда хочется  что-нибудь съесть ради нужных организму веществ, а когда – по зову всяких психологических состояний. Начинаешь во всем разбираться и приходишь в шок от того, насколько мало знаешь себя на самом деле. Но если все-таки начинаешь, тело щедро вознаграждает за уделенное ему внимание: легкость движений, гибкость, координация – все работает именно для того, чтобы ты получал удовольствие от самого нахождения в нем. Чтобы можно было долго-долго ходить, плавать за буйки, носить сумки, чувствовать себя свободно даже в переполненном вагоне метро, поймать мяч, с легкостью подняться на 14 этаж, когда лифт сломан – корпорация обеспечит все. Даже если ты, как безалаберный стажер, не воспринимаешь возможности всерьез, знай: они все там, только ждут инвестиций времени и внимания. 

Каждый год, когда я впервые за сезон становлюсь на борд, меня охватывает легкое беспокойство: а что если я совсем отвыкла и не смогу проехать ни сантиметра? А потом оказывается, что ум – паникер и склерозник, и ноги на самом деле помнят, как распределять вес, корпус держит равновесие. Еду и еду, только снег летит во все стороны. Но самое прекрасное то, что тело не только помнит приобретенные навыки, но и само начинает подсказывать, как их совершенствовать. Быть в себе, ощущать и понимать, где что происходит, и принимать в этом участие настолько упоительно, что состояние перекидывается на эмоции и мысли. Здесь рождается монументальная, но в то же время умиротворяющая уверенность: я могу.

Afterparty

Я сижу в ванне, обхватив колени, мои волосы заколоты, как у натурщицы, готовой принять нужную художнику позу. Я могу видеть себя со стороны. От горячей воды ванная заполняется паром, кажется, еще чуть-чуть и у меня получится снять кожу, которая теснила и мешала дышать все это время. Моя одежда лежит темной грудой в углу. Я различаю в ней гипюр платья, кружево белья - моя совершенная черная броня. Теперь из всей защитной амуниции на мне только красный лак, делающий ногти похожими на маленькие маковые лепестки. 

Я чувствую себя очень уставшей. Каждое человеческое слово ударяет меня, сотрясая мою защиту и почти проникая вглубь, к уязвимой сердцевине. Я не могу остановить эти удары, лишь улыбаюсь, чтобы не скривиться от напряжения. Они расшатывают хрупкий надломанный баланс, отбивают по кусочку от моей выдержки, оставляют на ней свои отметины. Я осторожно погружаюсь в воду, и мне хочется смыть с себя все - чужие жалобы, сплетни, надежды и страхи. Мне хочется смыть смех и громкую музыку, взгляды и прикосновения, дым и блестки… Обнулить и выдраить каждую клетку, чтобы осталось только незаполненное пространство.

Я хочу запустить мою систему регенерации. Я знаю, я чувствую как, но восстановление, точно умелый хирург, требует стерильности. Да, мне нужна стерильность. Мне нужен беззвучный режим и место, где не опасно быть абсолютно чистым.

Я растягиваюсь в ванне, и у меня в голове пульсирует навязчивая мысль - на гору, туда, где заканчивается лес и начинается альпика. На арены цирков, где в роли зрителей только голые вершины. Чтобы полуденная жара прогревала травы, чтобы ледниковая вода обжигала губы, когда пьешь прямо из ручья, чтобы внезапно набегающие облака прятали в своей обволакивающей прохладе. 

Я окунаюсь в воду с головой и на долю секунды представляю желанную картину. Вынырнув и вдохнув мокрый распаренный воздух, я окидываю взглядом ванную и снова вижу свое платье в углу. Снова представляю себя в нем и думаю, что я чертовски хороша. Я откидываюсь на бортик ванны и улыбаюсь триумфальной улыбкой победителя. Пусть они теперь навострят свои жала - им все равно не забраться внутрь. 

2015

Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни: всё или ничего; ждать нежданного... пусть сейчас этого нет и долго не будет. Но жизнь отдаст нам это, ибо она – прекрасна.

Александр Блок

Я выхожу из метро на Садовую и окунаюсь в московскую иллюминацию: голубые деревья, фиолетовое небо, желтая подсветка домов, окна, фонари, фары. Даже Маяковский, стоящий неподалеку, своей темной бронзовой фигурой излучает какое-то восторженное свечение. Я оказываюсь на широкой освещенной улице и мне бы написать где-нибудь об огромном, нечеловеческом приступе любви к моменту, когда позволяешь себе просто радоваться тому, что видишь перед собой и не выписываешь себе непосильный счет за эти драгоценные минуты. Но я просто иду и думаю: "А неплохо получилось, правда?"

Так заканчивался год.

В этот раз я решила отойти от привычного формата, потому что уже не могу классифицировать что-то как вин, фейл, или эксперимент. Потому что все – и вин, и фейл, и эксперимент. Может быть, это даже последняя запись из серии "итоги года" – пока не буду загадывать.

2015 был сложным, но в целом все препятствия скомпенсировались хорошими впечатлениями и разного рода приятностями от друзей. И даже если я местами драматизировала, в итоге я все равно прихожу к спокойному осознанию: на моих плечах не весь мир, а только крошечная его часть. И отчитываясь за свой участок, могу сказать – справляюсь. 

Во мне произошло много хороших, полезных перемен. Я стала меньше суетиться, как внутри, так снаружи, это новое спокойствие оказалось очень ценным помощником во встрясках. Пришли ответы на многие интересовавшие меня вопросы – Вселенная была как никогда щедра в этом деле, и нужная информация приходила буквально по щелчку пальцев. Помимо прочего, я существенно сократила время исполнения своих намерений, поэтому из списка желаний и планов реализовалось практически все.

Что я сделала в этом году:

Поработала над крутым образовательным проектом и получила за это кучу денег.

Разделалась с некоторыми назойливыми проблемами в плане здоровья.

Осуществила две большие концертные мечты.

Нашла много "своей" музыки.

Открыла для себя один новый город.

Пересчитала ступеньки Потемкинской лестнице.

Заплела дреды.

Прочитала много отличных книг (ну ладно, этот пункт можно копипастить из года в год).

Понаблюдала за звездами, сидя у палатки.

Купила идеальный письменный стол.

Итак, всем любви и процветания, приступаем к следующей серии.

Недавно мне в руки попались мемуары о Блоке, одном из крупнейших поэтов Серебряного века и признанном мастере формы. Судя по воспоминаниям, сам Александр Александрович был человеком закрытым, флегматичным и достаточно "тяжелым" в своей глубокой меланхоличности и постоянном предчувствии некой глобальной катастрофы. Его стихи - это густая, тягучая смесь сумрачных мыслей с обилием смерти, религии и мистицизма, трагических рыцарей и арлекинов, такой себе doom от поэзии. И вот, дочитав мемуары, я беру с полки том блоковских стихов, открываю его на случайной странице и нахожу настолько замечательную вещь, что просто не могу не поделиться.

Болотные чертенятки
(А.М.Ремизову)

Я прогнал тебя кнутом
В полдень сквозь кусты,
Чтоб дождаться здесь вдвоем
Тихой пустоты.

Вот – сидим с тобой на мху
Посреди болот.
Третий – месяц наверху –
Искривил свой рот.

Я, как ты, дитя дубрав,
Лик мой также стерт.
Тише вод и ниже трав –
Захудалый черт.

На дурацком колпаке
Бубенец разлук.
За плечами – вдалеке –
Сеть речных излук...

И сидим мы, дурачки, –
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед.

Зачумленный сон воды,
Ржавчина волны...
Мы – забытые следы
Чьей-то глубины...

1905

X-art: маскарад и откровенность Криса Корнера

Певец Берлина и декаданса Кристофер Корнер переехал в Лос-Анджелес и это пошло ему на пользу: депрессия растаяла под благодатным южным солнцем, а ментальные движения материализовались в новый альбом под названием "Metanoia". Поскольку средства на запись были собраны путем краудфандинга, Крис решил, не затягивая, отблагодарить поклонников туром в поддержку нового детища. 

Внезапно поняла, чем же меня бесит зимняя темень. Долгое время задавалась этим вопросом и не могла найти ответ - ведь я же люблю ночь, я ее, черт возьми, боготворю!

А дело в том, что зимой темнеет рано, но люди-то не спят, все продолжает двигаться и работать. Тьма приходит, но день по сути еще не закончен и вся его суета, шум и людность остаются до отбоя. Ранние зимние потемки - это бутафория, только видимость истинной Ночи.

Истинная Ночь - это не просто погружать усталые глаза во мрак и ноющие виски в прохладу. Ночь - это одиночество. Ночь - это чувствовать себя единовластным королем мира, когда все поддались усыпляющей магии, а ты - нет. Ночь - это дерзость забрести в пустыню и не быть там чужаком. Ночь - это намного больше, чем просто тьма. Это и дом, и храм, и родная стихия, и собственная чернота, прячущаяся в бездонности зрачка.

Корни семьи, ветки метро

Если бы юный Миша Никитский не увлекался парусным спортом, не влюбился в синюю гладь моря и не переехал бы в едва освоенные субтропики своей огромной страны, я бы, наверное, была здесь коренным жителем, имела бы старомосковский говор с его протяжными гласными и не ощущала бы лихорадящую живость южной крови. Когда начинаешь отслеживать свои истоки, сослагательное наклонение неизбежно пролазит в мысли. А в местах, где могла бы развиться альтернативная история, бесконечные "что если…" начинают попросту штурмовать воображение.

Есть города, с которыми с первых секунд ощущаешь духовное родство, связь из прошлых жизней. Они становятся понятными настолько, что не нужно даже читать путеводители. А есть города, которые "родственны" по факту, но остаются непостижимыми на практике. Москву сложно поймать за хвост – стихийность и неуловимость ее облика просто не дают привыкнуть, обжиться. То она щедро угощает, то опаивает ядом, то благосклонно улыбается, то грубит и грозится выплюнуть. Она не диктует, не дает подсказок и рекомендаций. Она только предлагает – бери, сколько сможешь унести, но свои трофеи выбирай сам.

Какое чувство не покидает в этом городе, так это чувство инородности, песчинковости. Оно усиливается, когда едешь в метро, смотришь на его паукообразную схему и внезапно осознаешь, сколько же вокруг людей. У каждого из них своя траектория и каждому нет до тебя дела. Никто не разглядывает ни твою внешность, ни личность, и ты сам поневоле впадаешь в это равнодушие – равнодушие, постигающее частицу, которая случайно попала в другую галактику. Но это чувство не угнетает, а наоборот, воодушевляет – в какой бы пространственно-временной точке  ты не оказался, она всегда будет отправной.

От Красной площади до глухих спальных районов Москва – бесконечный множащийся фрактал, распадающийся на фрагменты, увлекающий все глубже и глубже. В каждой подворотенке, в каждом тусклом оконце всегда можно отыскать что-то еще, следующую матрешку, которая тоже прячет в себе секрет. И так – пока не органы чувств не насытятся и не перестанут воспринимать.

А когда взбаламученные впечатления улягутся, она выстроится в голове причудливым калейдоскопным узором, смешивая все стеклышки настолько мастерски, что отвести взгляд уже не получится.