Иногда мне кажется, что я делаю очень мало, часто опускаю руки и вообще -- топчусь на месте. Еще иногда кажется, что все хорошее и нужное вокруг -- не моя заслуга и попадает ко мне по ошибке. Кажется, что  мне просто везет. Что рядом со мной люди и силы, которые меня ведут, а я лишь следую без трепыханий...
Но на самом деле я никогда не останавливалась.
И все, что у меня есть -- это мое.
Все, что у меня есть и будет -- плоды моего труда. Я это сделала. Я искала и находила. Я сражалась и побеждала. Я создавала, наполняла, переписывала и правила, двигалась, разбиралась и строила. Это мои усилия, моя воля и мой ум... Наконец, все самое прекрасное, что приходит ко мне -- приходит заслуженно. И все мои достижения -- мои по праву. 

Когда я это осознала, меня буквально разорвало и сама жизнь разделилась на до и после. Оказывается, я делаю так много. Я рыдала всю ночь, в один момент поняв насколько же сильно я себя обесценивала и снижала значимость своих усилий. Я все это время считала себя недостойной и все благословения принимала как случайность. И я не понимала, почему так тяжело. Временами было больно, так больно, что хотелось взять и осесть посреди улицы и закричать. Просто чтобы убедиться, что весь мир должен сбежаться ко мне на помощь. И даже не потому что я чего-то не могу. Потому что хотелось поверить в то, что я -- ценность сама по себе...

Нам всегда говорят, плохо быть "эгоистом". Нам всегда не дают повторять слово Я. И всегда учат ценить и благодарить сначала других, а потом (может быть) себя. Благодарность -- хорошая практика. Вселенная дарит мне многое и многих. Но она дарит не потому что я хорошая девочка, а потому что это ее природа -- дарить и обеспечивать. Потому что я и само мое существование со всеми его ошибками и победами -- уже ценно и заслуживает заботы. А это значит: что бы ни происходило, все мое уже есть в этом мире и ждет меня.
Раньше мне так часто бывало страшно, что меня не так поймут. Что у меня все провалится. Что любимые люди меня покинут. Но теперь нет. Теперь все эти опасения -- только бледные тени прошлого. Сухие листья, выпавшие из книг.
Потому что я никогда не потеряю то, что мне принадлежит по умолчанию.

Понедельник. Меняю кокетливую красную сумочку на необъятную черную кошелку. Еще бы не менять -- 2 учебника формата А4, телефон, кошелек, очечник и еще тысяча вещей, которые пригодятся мне в течение дня, влезут только в такого монстра. Обруч с маленькой блестящей короной остался дома -- принцесса в шапке и капюшоне бежит, уворачиваясь от метели. Это моя последняя рабоче-учебная неделя перед новогодними каникулами и я встречаю ее с удовлетворением и раздумьями. Раздумьями о двух моих основных занятиях, конечно же. Подходит момент, когда нужно будет углубиться либо в литературоведение, либо в преподавание английского. English -- это верный хлеб, а если и дальше прокачивать свои умения, то еще и с маслом. В отличие от русской литературы. Тут и с филологией в целом не все в порядке -- университетские курсы, как теоретические, так и исторические, сокращаются; урезаются часы и зарплаты преподавателям, а русская филология еще и в опале из-за известных событий. Я и раньше хорошо осознавала, что литературоведение -- занятие для богатых, а теперь оно становится занятием для очень богатых и независимых. Но все-таки я не хочу его покидать -- мною все еще движет жажда и интерес; мои собственные незакрытые домыслы и коллапсы в литературе.

Два моих любимых дела пришли ко мне одновременно. Именно в радостные мартовские дни моего возвращения в альма-матер, мне предложили место на курсах английского. Преподавание мне нравится -- оно меня развлекает. А учитывая, что у меня растет профессионализм, опыт и... легкое отношение ко всему, что я делаю, занятия превращаются в увлекательную игру. Благодаря этой работе я познакомилась с замечательными людьми, многое поняла о себе и не только. И у меня все еще очень много идей на тему преподавания. Но я ведь не могу вникать во что-либо поверхностно. И, конечно, по ходу дела мне потребуется больше времени и внимания, чтобы изучать и практиковать новые методики, искать всякие полезности, сдать CELTA, наконец. Но так же и с литературой: кроме биографических источников и отдельных исследований по Гумилеву нужно еще читать (и усваивать!) теорию, историю всей русской литературы, а так же изучить мировую литературу, компаративистику и разного рода культурологические исследования. А если начинать преподавать какой-либо филологический курс -- то осваивать еще все с этим связанное.  

Скорее всего, когда дело дойдет до расстановки приоритетов, уступить придется английскому языку. Но я очень довольна этим опытом и все еще наслаждаюсь общением со своими студентами. Я уже столько всего знаю и умею, хотя почти два года назад очень волновалась, что у меня ничего не получится. Как оказалось, я очень быстро учусь и все-таки не зря моя научная руководительница говорит, что я все схватываю на лету.

Конечно, я мечтаю изучить еще и другие грани большого пласта филологических знаний. И кто знает, может быть, все мои занятия и увлечения расплетутся так же легко и безболезненно, как сплелись в одной точке в этот снежный понедельник.

Настроение включить Jamiroquai и танцевать; феерически раскидать вокруг себя всякие рабочие бумаги с криками "Да пошло оно все!"; утопить телефон (и так, впрочем, сломанный) et cetera et cetera. Пожалуй, давно с такой интенсивностью не писала в блог -- появилась потребность выплескивать все свое в слова. Такой себе приступ истерии, когда не хватает уже отдыха, йоги, психотерапии и витаминов группы В. Писать хочется ужасно, почти как в те годы, когда у меня в голове была поэзия, а кармане 20 гривен. И все бы ничего, если бы не отвратительное косноязычие, мешающее мне делать это с залихватской легкостью и изяществом. Из-за него я никак не могу доработать статью, которую уже можно было бы  закончить и отправить в печать. Не могу запостить некоторые заметки и откровения из черновиков блога. Не могу писать все так, как чувствуется. 

Но я, кажется, кое-что вспомнила о своих отношениях со словами.

Как и многие женщины, в своей голове я канючу, что меня нужно любить, пестовать и развлекать 24 часа в сутки. Огромная гравитационная воронка внутри поглощает звезду за звездой и не насыщается. Иногда жажда доходит до такого уровня, что превращается в невменяемость. Я даже не могу сформулировать, что мне от него надо. Наверное, все. Быть рядом. Залезть на ручки. Рассказать какую-нибудь чушь. Носить его перчатки. Доверять и просить о помощи. Капризничать и падать духом. Чувствовать заботу. Бесконечно целовать  его влажные губы. Радоваться победам.

В 16 лет я была уверена, что уже все знаю о любви. И что она о том, как легко и уютно, когда у тебя есть кто-то. Потом я стала приравнивать чувства к зависимости, к постоянному (иногда навязчивому) присутствию этого кого-то в мыслительном поле. На самом деле ощущения переключаются. Напряжение. Легкость. Напряжение. Легкость. Это больше похоже на мерцание гирлянды. Может быть, на то, как сходишь с ума -- только мягко, без буйного помешательства. Или на моменты вдохновения -- когда спокойно занимаешься каким-нибудь интересным делом, которое тебя совершенно увлекает, а потом внезапно осознаешь, что обожаешь эти руки и эти глаза. И что хочешь его всего здесь и сейчас. Просто так, без повода. В первую встречу мы проговорили до четырех утра. Спустя год с лишним я все еще чувствую эмоциональное возбуждение, которое бывает, когда видишь нового человека и по первым нотам понимаешь -- мой. Это аномалия, но я не хочу, чтобы она заканчивалась -- как двадцать градусов тепла в октябре. 

Иногда я думаю о нем хуже, чем он есть -- отравлена прошлыми неудачами. Иногда кажется, что наоборот, это со мной все не так. Иногда не по себе от желания в страхе убежать и поломать все, точно карточный домик. И от ощущения, что всего этого вообще не должно быть. 

Вот мы утомленные ласками лежим неподвижно, как игуаны на солнце. Вот он водит меня за руку между грозных танков на выставке.

И вот теперь мне 26 и я совсем ничего не знаю о любви.

Быть воином -- значит, сопротивляться и пытаться изменить внешний мир, что в принципе бессмысленно. Быть путником -- это принимать мир, его нападки и подарки; меняться вместе с ним, становиться более гибким и открытым.

Мне всегда казалось, что нужно быть воином и все проблемы и сложности "приветствовать звоном щита", давая им бой. А преобразовать пространство можно только через свой духовный путь. Опустить мечи и открыть глаза.

Клод, Винсент, свобода

Ходили на фильмовыставку "Ван Гог. Новый взгляд". Получилось несколько сумбурно -- Оле нужно было рано уходить, Алина была после всенощного отмечания дня рождения одной из своих многочисленных подружек. Кассир из кофеенки, куда мы заскочили после, строил из себя невесть что: заказав, за неимением сливочного-ванильного рафа, простой американо, я наткнулась на волну искрометных шуток -- мол, какая резкая перемена предпочтений! Я же была после сеанса "неразрезной хирургии", как ее называет Лена, мой тренер, психотерапевт и Учитель. Немного пьяная от болезненности процедуры, от резкой разблокировки заклинивших деталек, но -- в то же время очень расслабленная. Все вокруг плавало в своем обычном ритме и я плыла по этому течению, успевая мягко выныривать в разговор с девочками.

Иногда вещи, которые так прочно встраиваются в мировоззрение, приходят совершенно с неожиданной стороны. Слушая Blaqk Audio я почему-то вспомнила, что нашла этот сайд-проект Дэйви Хэвока из AFI у своего временного одногруппника Леши.

По паспорту мою бабушку, папину маму, зовут Луиза, о чем я узнала относительно недавно, уже будучи студенткой. Оказывается, один из дядек, прабабкиных братьев, подал идею записать ее под этим "королевским" именем. Но Луизой она не была ни дня, с юных лет называвшись Лилей. Лиля -- звучит куда естественней для медсестры, скромной жены и рачительной хозяйки из небольшого украинского городка при аэропорте. Уколы она, кстати, делала практически безболезненно и еще долгое время после выхода на пенсию принимала благодарности от пациентов.

Во вторник ее не стало. Странно осознавать, но, оправившись от известия, я испытала некоторую радость. Возможно, не совсем уместно называть это чувство радостью, поскольку оно ниже радости. Возможно, более подходящим определением будет не-печаль. Бабушкина смерть была большой неожиданностью для всех, однако это из тех случаев, когда говорят "упокоиться". Обрести покой. До самого конца она была в своем уме, узнавала и помнила всех родственников, исправно поздравляла с днями рождения; ела пирожки и пила наливки на семейных праздниках, интересовалась новостями и не упускала случая спросить, "як справи у лічному житті". Не мучилась, не лежала овощем, хотя в последние годы передвигалась уже только с помощью. Единственное, что ее тяготило -- тоска по дедушке, с которым она мечтала встретиться все 13 лет с момента его ухода. Много есть смертей, но я считаю, что такая -- благо.

Волну печали, на самом деле, поднимает не естественная физиология процесса, а дыры в восприятии, понимание, что какая-то часть тебя и твоей жизни безвозвратно ушла. Мысли, периодически устремляющиеся к объекту, натыкаются на пустоту. Ты думаешь о человеке, как будто он жив и существует где-то в пространстве, а потом сознание спохватывается: "Ах да..."

Я несу две алые гвоздики. Дома у бабушки уже завешены зеркала, в каждой комнате люди. Многие из них -- мои родственники, но я знаю их лишь по рассказам. Ладанный запах церковной свечки. Какая-то тетенька, нараспев читающая псалмы. Ловлю себя на мысли, что у нас все-таки дикая погребальная традиция -- все эти гробы с отделкой, искусственные венки, которые не разложатся и воссоединятся с природой. Тетя Нина, бабушкина сестра, тихо сидящая на табуретке в уголке, пожалуй, единственный человек, который ни с кем не говорит и не участвует в обвешивании траурной мишурой. Когда я смотрю на нее, у меня начинает покалывать в глазах и в горле тугим клубком сворачивается отчаяние. Теперь я в полной мере, физиологически, осознаю произошедшее. Руки у бабушки Нины очень теплые и сухие, как пергамент. Я обнимаю ее и мечтаю, чтобы способность утешать работала на тактильном уровне.

Боком прошмыгиваю в одну из комнат, чтобы поздороваться с родственниками и потом уйти. Меня зовут на кладбище, а потом в ресторан, но я отказываюсь. Во-первых, я не очень могу есть в таких случаях. А во-вторых, не приветствую консервацию и танцы с бубном вокруг тела вместо утилизации при помощи огня. Незадолго до того, как я собираюсь тихо попрощаться и ускользнуть, в комнату заходит папин брат, дядя Юра, чтобы доложить присутствующим.

-- Ну я это, сфоткал, чтобы гроб с цветами было видно. Валентина Ивановна просила показать...

Занавес на человеческом спектакле не опускается никогда.

Музыка интровертов

(Впечатления от концерта Йозефа ван Виссема в Киеве 7.09.2017)

Все началось с Джима Джармуша. А точнее, с “Only Lovers Left Alive” – фильма, о котором я уже когда-то писала здесь. Поразив меня с первого взгляда, он до сих пор остается в числе любимых и пересматриваемых. И не в последнюю очередь – из-за музыки. А музыка там незабываемая. “Funnel of Love”, настолько тягучий, что после него оригинал в исполнении Ванды Джексон кажется непорядочно быстрым. BRMC и White Hills, нигде, ни в одних наушниках не звучащие органичнее, чем в детройтском клубе. И, конечно, звуки лютни, которые сплетаются в задумчивые композиции и обрисовывают все эмоциональные моменты фильма. Тоску главного героя. Ночные прогулки. Мрак спальни. Удовольствие от созерцания красоты и культурных сокровищ. Узнав, что создатель этих композиций Йозеф ван Виссем приезжает в Киев, я решила непременно сходить на его концерт.

Cause back in school we are the leaders of all

В первый класс меня определили в Сочи, в одну из лучших школ города, где тогда еще работала моя бабушка, учительница географии. Хотя определили, конечно, не по знакомству – я была очень развитым и эрудированным ребенком;  в частности, читала с четырех лет и делала это быстрее всех в классе. Школа располагалась в двух зданиях: одно было четырехэтажное – обиталище средних и старших классов – и двухэтажное, где учились начальные. Иногда после уроков мы с мамой заходили шумное и незнакомое здание с большими окнами и паркетом «елочкой», полное совсем взрослых ребят. Мы шли по просторным коридорам мимо самых разных кабинетов, чтобы увидеться с бабушкой. А в бабушкином кабинете – огромном, с огромными стульями и партами! – в бабушкином кабинете висели широченные карты, а в шкафах стояли глобусы всех размеров. И мир всего этого четырехэтажного муравейника казался мне-шестилетней немного пугающим, но очень богатыми и интересным…

Если способности к учебе и усидчивость у меня были, то любые зачатки старательного отличника отсутствовали напрочь. Школу я воспринимала как развлечение, не подозревая, что от меня будут требовать строгого следования всем правилам. Свои тетради с каллиграфическими экзерсисами я разрисовывала нещадно, пользуясь ими как площадкой для творчества. Буквы становились человечками, животными или просто обрастали орнаментами. Двойки обязательно были крошечными уточками или лебедями. Поля украшали звезды, цветы, листья и абстрактные загогулины всех мастей. Однажды учительница позвала мою бабушку, и они стали разбираться с моими прописями. Учительница открыла идеально чистую тетрадь другой девочки, отличницы Аленки, и мою, сплошь разрисованную. Контраст был, конечно, разительный. Потом они обе спросили меня, зачем я это делаю. На что я с невозмутимой детской искренностью заявила:

– Чтобы было красиво!

Вот уж не помню, чем кончилась эта история, но больше меня ни о чем подобном не спрашивали…

В начале учебного года первоклашкам делали манту. Весь наш класс привели в медпункт и, успокоив галдящую толпу, учительница спросила:

– Ну что, кто самый несмелый?

– Я! – бодро отзываюсь я и выхожу из кучки одноклассников, тешась предположением, что для самых несмелых процедура проходит менее страшно и болезненно.

Однако учительница умилилась:

– О, Катюша у нас самая смелая – и тут я поняла, что в вопросе я услышала совсем не то, что на самом деле имелось в виду.

Но все же мне первой сделали манту, и я не плакала и совсем не боялась – ни в тот день, ни в дальнейшем…

Манту, как известно, нельзя мочить несколько дней. А сентябрьское море в Сочи – это сказка: никаких отдыхающих, тепло, тихо, вода прозрачная настолько, что виден каждый камушек на дне. Бархатный сезон, одним словом!.. Мама каждый день водила меня на море после школы. Плавать я уже умела прилично, хоть и по-собачьи. Но что делать с манту? Не отказываться же от удовольствия! И я не плавала, а ходила пешком, зайдя в воду почти по грудь, приподнимая руки, чтобы не замочить «пуговку». Так наряду с прописями в рисунках, огромными коридорами и запахом яблочных булочек из столовой запомнилось мне это «купание» как символ моего первого класса. Зимородки, сидевшие тогда на прибрежных камнях, то и дело срывались в кристальную воду и, наверное, посмеивались.