Иногда вещи, которые так прочно встраиваются в мировоззрение, приходят совершенно с неожиданной стороны. Слушая Blaqk Audio я почему-то вспомнила, что нашла этот сайд-проект Дэйви Хэвока из AFI у своего временного одногруппника Леши.

По паспорту мою бабушку, папину маму, зовут Луиза, о чем я узнала относительно недавно, уже будучи студенткой. Оказывается, один из дядек, прабабкиных братьев, подал идею записать ее под этим "королевским" именем. Но Луизой она не была ни дня, с юных лет называвшись Лилей. Лиля -- звучит куда естественней для медсестры, скромной жены и рачительной хозяйки из небольшого украинского городка при аэропорте. Уколы она, кстати, делала практически безболезненно и еще долгое время после выхода на пенсию принимала благодарности от пациентов.

Во вторник ее не стало. Странно осознавать, но, оправившись от известия, я испытала некоторую радость. Возможно, не совсем уместно называть это чувство радостью, поскольку оно ниже радости. Возможно, более подходящим определением будет не-печаль. Бабушкина смерть была большой неожиданностью для всех, однако это из тех случаев, когда говорят "упокоиться". Обрести покой. До самого конца она была в своем уме, узнавала и помнила всех родственников, исправно поздравляла с днями рождения; ела пирожки и пила наливки на семейных праздниках, интересовалась новостями и не упускала случая спросить, "як справи у лічному житті". Не мучилась, не лежала овощем, хотя в последние годы передвигалась уже только с помощью. Единственное, что ее тяготило -- тоска по дедушке, с которым она мечтала встретиться все 13 лет с момента его ухода. Много есть смертей, но я считаю, что такая -- благо.

Волну печали, на самом деле, поднимает не естественная физиология процесса, а дыры в восприятии, понимание, что какая-то часть тебя и твоей жизни безвозвратно ушла. Мысли, периодически устремляющиеся к объекту, натыкаются на пустоту. Ты думаешь о человеке, как будто он жив и существует где-то в пространстве, а потом сознание спохватывается: "Ах да..."

Я несу две алые гвоздики. Дома у бабушки уже завешены зеркала, в каждой комнате люди. Многие из них -- мои родственники, но я знаю их лишь по рассказам. Ладанный запах церковной свечки. Какая-то тетенька, нараспев читающая псалмы. Ловлю себя на мысли, что у нас все-таки дикая погребальная традиция -- все эти гробы с отделкой, искусственные венки, которые не разложатся и воссоединятся с природой. Тетя Нина, бабушкина сестра, тихо сидящая на табуретке в уголке, пожалуй, единственный человек, который ни с кем не говорит и не участвует в обвешивании траурной мишурой. Когда я смотрю на нее, у меня начинает покалывать в глазах и в горле тугим клубком сворачивается отчаяние. Теперь я в полной мере, физиологически, осознаю произошедшее. Руки у бабушки Нины очень теплые и сухие, как пергамент. Я обнимаю ее и мечтаю, чтобы способность утешать работала на тактильном уровне.

Боком прошмыгиваю в одну из комнат, чтобы поздороваться с родственниками и потом уйти. Меня зовут на кладбище, а потом в ресторан, но я отказываюсь. Во-первых, я не очень могу есть в таких случаях. А во-вторых, не приветствую консервацию и танцы с бубном вокруг тела вместо утилизации при помощи огня. Незадолго до того, как я собираюсь тихо попрощаться и ускользнуть, в комнату заходит папин брат, дядя Юра, чтобы доложить присутствующим.

-- Ну я это, сфоткал, чтобы гроб с цветами было видно. Валентина Ивановна просила показать...

Занавес на человеческом спектакле не опускается никогда.

Музыка интровертов

(Впечатления от концерта Йозефа ван Виссема в Киеве 7.09.2017)

Все началось с Джима Джармуша. А точнее, с “Only Lovers Left Alive” – фильма, о котором я уже когда-то писала здесь. Поразив меня с первого взгляда, он до сих пор остается в числе любимых и пересматриваемых. И не в последнюю очередь – из-за музыки. А музыка там незабываемая. “Funnel of Love”, настолько тягучий, что после него оригинал в исполнении Ванды Джексон кажется непорядочно быстрым. BRMC и White Hills, нигде, ни в одних наушниках не звучащие органичнее, чем в детройтском клубе. И, конечно, звуки лютни, которые сплетаются в задумчивые композиции и обрисовывают все эмоциональные моменты фильма. Тоску главного героя. Ночные прогулки. Мрак спальни. Удовольствие от созерцания красоты и культурных сокровищ. Узнав, что создатель этих композиций Йозеф ван Виссем приезжает в Киев, я решила непременно сходить на его концерт.

Cause back in school we are the leaders of all

В первый класс меня определили в Сочи, в одну из лучших школ города, где тогда еще работала моя бабушка, учительница географии. Хотя определили, конечно, не по знакомству – я была очень развитым и эрудированным ребенком;  в частности, читала с четырех лет и делала это быстрее всех в классе. Школа располагалась в двух зданиях: одно было четырехэтажное – обиталище средних и старших классов – и двухэтажное, где учились начальные. Иногда после уроков мы с мамой заходили шумное и незнакомое здание с большими окнами и паркетом «елочкой», полное совсем взрослых ребят. Мы шли по просторным коридорам мимо самых разных кабинетов, чтобы увидеться с бабушкой. А в бабушкином кабинете – огромном, с огромными стульями и партами! – в бабушкином кабинете висели широченные карты, а в шкафах стояли глобусы всех размеров. И мир всего этого четырехэтажного муравейника казался мне-шестилетней немного пугающим, но очень богатыми и интересным…

Если способности к учебе и усидчивость у меня были, то любые зачатки старательного отличника отсутствовали напрочь. Школу я воспринимала как развлечение, не подозревая, что от меня будут требовать строгого следования всем правилам. Свои тетради с каллиграфическими экзерсисами я разрисовывала нещадно, пользуясь ими как площадкой для творчества. Буквы становились человечками, животными или просто обрастали орнаментами. Двойки обязательно были крошечными уточками или лебедями. Поля украшали звезды, цветы, листья и абстрактные загогулины всех мастей. Однажды учительница позвала мою бабушку, и они стали разбираться с моими прописями. Учительница открыла идеально чистую тетрадь другой девочки, отличницы Аленки, и мою, сплошь разрисованную. Контраст был, конечно, разительный. Потом они обе спросили меня, зачем я это делаю. На что я с невозмутимой детской искренностью заявила:

– Чтобы было красиво!

Вот уж не помню, чем кончилась эта история, но больше меня ни о чем подобном не спрашивали…

В начале учебного года первоклашкам делали манту. Весь наш класс привели в медпункт и, успокоив галдящую толпу, учительница спросила:

– Ну что, кто самый несмелый?

– Я! – бодро отзываюсь я и выхожу из кучки одноклассников, тешась предположением, что для самых несмелых процедура проходит менее страшно и болезненно.

Однако учительница умилилась:

– О, Катюша у нас самая смелая – и тут я поняла, что в вопросе я услышала совсем не то, что на самом деле имелось в виду.

Но все же мне первой сделали манту, и я не плакала и совсем не боялась – ни в тот день, ни в дальнейшем…

Манту, как известно, нельзя мочить несколько дней. А сентябрьское море в Сочи – это сказка: никаких отдыхающих, тепло, тихо, вода прозрачная настолько, что виден каждый камушек на дне. Бархатный сезон, одним словом!.. Мама каждый день водила меня на море после школы. Плавать я уже умела прилично, хоть и по-собачьи. Но что делать с манту? Не отказываться же от удовольствия! И я не плавала, а ходила пешком, зайдя в воду почти по грудь, приподнимая руки, чтобы не замочить «пуговку». Так наряду с прописями в рисунках, огромными коридорами и запахом яблочных булочек из столовой запомнилось мне это «купание» как символ моего первого класса. Зимородки, сидевшие тогда на прибрежных камнях, то и дело срывались в кристальную воду и, наверное, посмеивались.

Белое солнце Дюнкерка

Писать о похолодании как-то грустно, поэтому я снова прибегну к фильмопосту -- пусть он и откроет мое возвращение с каникул. Скажу сразу, я не любитель военной тематики и тем более не любитель Нолана, но в силу некоторых обстоятельств мне довелось посмотреть нашумевший "Дюнкерк" в кинотеатре. И я об этом не пожалела.

Ехал Иствуд через Иствуд

Последний майский вторник ознаменовался для меня приятным событием – кандидатский по философии остался позади. Решив немного отметить это дело и снять экзаменационный стресс, я пересматривала один из своих любимых фильмов с Клинтом Иствудом и вспомнила, что у самого Иствуда день рождения в среду. Совпадение? Не думаю. И, пожалуй, более явного знака, чтобы написать об этом фильме, ждать не придется.

Дни забиты под завязку, казалось бы, куда уже плотнее, но нет, ум все равно находит лазейку для скуки. Сразу вспоминается бодлеровское ennui de la vie. Вокруг творится дичь и абсурд, я ничего не успеваю и абсолютно ни с чем не справляюсь. И тем не менее мне скучно. Как будто я все это уже видела и мне в сотый раз показывают все тот же фильм на экране. И то, что пришлось перебросить все контакты и аккаунты на другой почтовый ящик; и то, что мне задерживают зарплату именно в момент, когда я решила откладывать деньги на большое предприятие; и то, что дома все летит и трещит по швам, и уйма других больших и маленьких неприятностей -- все настолько банальное, что я не ощущаю его стрессовости. Каждый новый элемент в громоздкой конструкции запутанностей и препятствий просто навешивается на предыдущие, и я никак на это не реагирую. Все они пылятся, как неугодные глазу безделушки в кладовке. Потому что решение проблем -- смертельно скучное занятие.

Владения Мавки

Если бы у меня была скрэтч-карта Украины, то на ней было бы подтерто уже порядочно областей – наверное, половина из 25 существующих (с учетом Крыма и охваченных войной регионов). И в этом году добавилась еще одна, самая северо-западная – Волынь.

Из ответов на FAQ

Литературоведение нужно не [только] для того, чтобы узнать, "что хотел сказать автор", но для того, чтобы понять, что мы можем сказать ему в ответ.

дд/мм/гггг

Мы, люди, никак не можем оставить свое прошлое в покое. Нам обязательно нужно либо воскресить его, томясь фантомными болями по золотому веку, либо вытравить, выдрать с корнем. И нам безумно сложно воспринимать ушедшее ровно -- признавая, что оно было, и не тревожа его своей мнимой корректурой.

Пару лет назад, в связи с Днем Победы, на украинских билбордах появилась эмблема с маком, похожим не то на дыру, не то на рану, не то на пулевое отверстие (или так специально задумано?) и броский лозунг "Ніколи знову". Символ как символ, но грустная ирония в том, что частица "не" (ні) нашим подсознанием не считывается, поэтому фраза превращается в риторический вопрос "Коли знову?.." И на него эхом отзывается пошлое залихватское "можем повторить". И это, увы, так -- война есть всегда. Все пафосные призывы "не допустить" повторения трагедий выглядят как минимум беспомощно. И потом, как писал классик, "На каждую новую книжку по этике / Приходятся тысячи новых орудий. / Что Марсу при свете такой арифметики / Узоры людских словоблудий?" В ХХ веке было 15 мирных дней, т.е., на 100 лет всего две недели, когда никто нигде не вел боевых действий. Стандартный отпуск офисного работника. Сколько их наберется в XXI -- еще вопрос, но надо ли говорить, что на данном этапе человечество проваливает и будет проваливать попытки существовать без войн?

Родовая, метемпсихозная память о Великой Отечественной (я все же считаю этот термин уместным, да), у меня связана конечно же с Кавказом. Мой прадед по кавказской линии прошел ее от черноморского побережья до Берлина, был контужен, работал у немца в плену. (О последнем, по понятным причинам, впоследствии не упоминалось). Я помню прадеда, будучи двух- или трехлетней, когда он уже был после инсульта. Смутно помню старческую фигуру в деревенском доме, в глухом провинциальном углу, где пахло прохладой, огородом, спорышем и кукурузой. На Кавказе воронежские крестьяне Бондаревы оказались неслучайно и война тоже сыграла здесь свою роль. В годы раскулачивания, когда гнездо большой и успешной (по крестьянским меркам, конечно) семьи, разворошили, некая сила -- может быть, интуиция -- подсказала прадеду, что нужно бежать на юг. И он с семьей отправился в Грузию. Там, в ноябре сорок первого, родился мой дед. А дальше -- война во всех ее устрашающих проявлениях. Но Вселенная и природное чутье все же продолжали оберегать простого земледельца Порфирия Бондарева и прадед вернулся с войны, фактически невредимым, с целыми конечностями и ясным рассудком. Не погиб в бою, не сгорел, не сгнил в концлагере, не был замечен и не сцапан своими же за работы у немца. Многим ли так повезло?.. Появилось и место, где семье теперь можно было осесть. Деревенька Гойтх под Туапсе находится как раз на пути, по которому немцы надеялись выйти к морю, к нефти, к портам. Поэтому окрестным горам и лесам довелось быть участниками кровопролитных сражений. И -- моему прадеду вместе с ними.  Умеренно влажные, умеренно высокогорные края ему понравились и поэтому после войны Бондаревы перебрались в Гойтх строить дом, победить теперь уже послевоенный голод, выращивать табак, яблоки, клубнику и самый северный в мире чай. Много есть на земле мест, но нигде я себя не чувствую так дома, как там, на одном из бывших марсовых полей большого военного действа...

Был ли прадед зол и обижен на эту войну: на Рейх, на немцев, на собственную родину, кидавшую своих детей прямо в смертоносное жерло? Думаю, нет. Он был истинным крестьянином и всего лишь хотел жить на земле, которая щедро одаривала бы его за любовь и усилия. Так же, как и тысячи, миллионы других прадедов. Кем-то из них двигала ярость, кем-то идея, кем-то страх повернуть назад, но всеми этими разными судьбами и устремлениями управляло одно, самое сильное, самое древнее желание -- жить.

Поэтому дело вовсе не в обещаниях удержать мир, опираясь на память. Спустя столько войн, мы все еще не знаем, не можем предугадать, когда снова, где снова, в каких масштабах. А если и знаем... преподаватель тай-цзы из моей йога-студии предвидел нынешнюю войну на Востоке Украины, но разве это остановило процесс? Дело в вечной победе жизни над смертью. Праздник Победы недаром весенний, и для меня он всегда был почти равноценен Пасхе. Но мне только сейчас пришла мысль, что это была такая себе вселенская уловка от безбожия, от потери связи с движущей силой мира. Потому что Бог, -- кем бы он ни был: Христом, Дионисом, безвестным солдатом -- всегда оживает в итоге. В природе, в новых поколениях, в заживающих ранах и смягчающихся воззрениях.

Мне сложно читать/смотреть о тех сумрачных военных днях, которые приходилось переживать поколению моего прадеда. Но я стараюсь помнить, что там, где ручейки истекали кровью и пули дробили мягкие известняковые скалы, где послевоенные деревенские ребятишки подрывались на оставшихся в лесу минах, там где было холодно, голодно и страшно, снова зелень, чистая вода, дома, люди. Снова весна, снова жизнь. И горы растут и вытягиваются вверх.